Дерево детства

Юрий Нечипоренко

Верба.

Она возносится над двором, как зеленый фонтан. Ветер перебирает струйки, канатики веток — словно прядет зеленую сеть, чадру с блестками. Верба укрывает дом от жаркого солнца, тени перебегают по земле. Дом белый, двухэтажный.
Двор огромный, как материк, ограниченный неровной линией заборов, сараев, гаражей, — они теснятся по краям двора, выступают, отступают — так меняет свои очертания полоса прибоя. В жару все время соседи проводят во дворе, в летних кухнях. В сараях кур, кроликов и индюков разводят. Из гаражей высовываются «Волги» — как огромные хищные рыбины с зубастыми радиаторами. Цыплята по двору прыскают, петухи выклевывают свое отражение в хромированных зубах автомашин, скворцы с Вербы трещат, стрекочут, заливаются — во жизнь!

Из кухонь веет вкусными дымами — когда борщ варят, картошку жарят, яблоки пекут.
У каждой двери летней кухни по яблоне растет.
Непонятно, это личные яблони тех, кто в кухнях живет, или общие?
Которые чуть поодаль растут, я обрывал смело — потому что верно общие. Одна яблоня особенно не давала мне покоя — перед входом в летнюю кухню Андрусских. Яблоки здоровые — как мячики на ней. Но хотя сам Андрусский, Федор Петрович, мне крестный, как-то не совсем удобно, если они во дворе, тут же без спросу рвать у них под носом яблоки. Потому приходится ждать до вечера, пока они домой пойдут. Но окна их квартиры тоже выходят в эту сторону — так что и вечером приходится все делать осторожно — не трясти яблоню, как макака вешаясь на ветки, а тихонько обирать: будто проходишь мимо — и ненароком яблоко на глаза попало… Ну, хочется его потрогать — спелое ли, потому что интересно, когда же они поспевают? Тут оно как раз поспевает — и само падает в руку. Значит, суждено так, чтобы съесть его именно мне. А бывает — сами соседи печеными яблоками угощают, или вареной кукурузой с горячими пупырышками на желтом початке… Одна соседка у нас такая злая — все время за своим деревом следит и яблоки считает. Это же надо догадаться — яблоки на дереве считать! И потом, конечно, заявление моему отцу — мол, ваш сын опять на нашем дереве пасся… Во-первых, я не баран какой, чтобы пастись. И вообще, вопрос это спорный: пусть даже эта тетка посадила яблоню сама, но на дороге, и когда проходишь мимо, то ты уже как будто вместе с этими яблоками, заодно. Да и я сам, помню, эту яблоню из лейки поливал. Если бы оно было за загородкой — тогда другое дело. А так проходишь мимо — и всякий раз соображаешь: «Вот яблоко висит». А я не могу долго думать про одно и то же — тупею. Вот яблоко висит вот облако висит яблоко висит… Надо как-то выходить из этого круга.
Опять иду по дорожке на кухню и вижу: на тебе!
Висит…

Конечно, хочется сорвать.
А тетка эта смотрит злобным взглядом — меня подозревает. Я от этого взгляда последнее уважение к ней теряю и хочется яблоко съесть не просто так, а ей назло. Потому что не люблю, когда люди подозревают… Это низко! И надо обязательно сделать то, что они подозревают: иначе получается нечестно — подозревают ни за что! Поэтому то дерево я оборву вечером в первую очередь. Другое дело — соседний двор. У них там настоящий сад: яблони, вишни, шелковица, крыжовник… Особенно вишни. Они к нам через забор перевешиваются. Которые на нашей стороне ветки, мы обираем смело: они законно наши. Но и совсем рядом с ними тоже растут лакомые вишни, только за забором. Тут — хотя, может быть, мы и неправильно поступаем — но лезем на забор. Неудобно: он шатается, держишься за него одними ногами — потому что руки очень заняты… Соседи, которые за забором, заключили однажды с нами договор. Поставили полведра шелковицы, чтобы только мы в их сад не лазили. Это я понимаю! Конечно, на такое условие мы согласны. Они показывают, что нас уважают. Не просто так орут из-за забора: Не лезь кому сказал сейчас поймаю штаны сниму ноги повыдергиваю! А вежливо говорят — мол, понимаем ваши трудности: у вас людей много, а деревьев мало… Это тонко и дипломатично — так что я потом в их сад за вишнями совсем не лазил. Только, конечно, такой договор не навсегда — когда в следующем году созреют вишни и опять будет тяжко на них смотреть — тогда надо опять полведра шелковицы…

Весной соседи всем двором причесывают Вербу.
Из земли рогаткой, раскорякой торчит огромный ствол — я обхватить его не мог. Он с мощными извилистыми морщинами на коре. Кора с извилинами — как в мозгу. Когда глупый, говорят: «извилин мало». На дереве было много извилин. Потрогаешь пальцем — они с подплавленными краями, внизу у земли — серые, глубокие: как борозды на поле, а кверху становятся все мельче. Кора утоньчается — и верхние веточки вовсе нежные, как у рака усики. Ветки свешиваются вниз — и целая кипа, копна таких усиков-волос с длинными узкими листьями спускается почти до земли. Так Верба сама себя укрывает. Листья на ней есть совсем мелкие — как перышки на школьной ручке. По кромке идут зазубринки, а на внутренней стороне листа — белесая подоплека из мелких волосков: словно пух цыплячий. Листья похожи еще на перышки птиц. Интересно, если бы Верба взмахнула ветками, — она бы, верно, взлетела! Соседи залезают по стволу наверх, карабкаются по приставным лестницам, сидят на ветках. Стиляга Витька Гордукалов, и толстенькие Малышевы девки, и Печенковых целая семья, Андрусский Петька, похожий на Буратино — и Нищенко дородная мадам, и друг мой, Толик Гордукалов… Персональный пенсионер наш, бывший председатель исполкома Боровский на дерево не лазил. В холщовом сюртуке, руки заложив за спину, стоял поодаль, словно суслик в стойке. Следил, распоряжался. А остальные — все на дереве: что-то там чистят, копошатся. Им то одно нужно, то другое — меня гоняют: — Подай то, принеси это!
И я им приношу — то ножик, то отвертку, то метлу — а они там возятся, кричат, не утихают — вдруг им надо тяпку, тряпку, потом стакан воды… С разных веток раздаются их вопли. Наверное, это субботник по благоустройству двора — и все из дома вывалили причесывать деревья. Там, на Вербе, есть такие опасные кубла — это сгущения, комки, клубки. Несколько веточек запутываются, сплетаются, срастаются — и получается такое кубло. В нем застревают старые листья, ветки, шелуха — всякий хлам и мусор. Если подобраться к нему по тонкой ветке близко, то заметно, что молодая зелень там — особенная: листья не прямые, как перышки, а витые, искореженные, с наростами и жирными, лоснящимися бородавками. И вот такая гадость собирается в кубло. Его надо осторожно вычесать, или вырезать так, чтобы не повредить живых здоровых веток. Соседи расплетают косы дереву, освобождают зеленые волосы, сбрасывают вниз обезвреженные кубла. А там живет погань всякая — жирные рогатые жуки, козявки с раздвоенными хвостами, блохи желтые копошатся. Может оттуда и змейка выскользнуть, и скорпион: разные твари есть опасные и ядовитые, готовые укусить. Но все на этот раз обошлось благополучно: никого не покусали, никто не упал: дерево причесали — и лезут вниз Витька в брюках дудочкой, насмешник Петька-Буратино, Андруссчиха в косынке — и друг мой Толик Гордукалов. Побелкой красят низ ствола — и как отличница в белом переднике стоит, красуется наша Верба!

Разве это правда, что весною забирались соседи на деревья? Может, это мне приснилось? Но если я и видел это во сне когда-то, то вспоминаю сейчас, как будто было наяву. Наверное, со временем меняется сон с явью — то, что когда-то было на самом деле, вспоминаешь во сне. А наяву вспоминаешь детские сны: какой-то получается обмен, переворот… Но погоди, я помню совершенно точно, как мы расчесывали эти кубла. На дереве их видно хорошо: ранней весной, когда листва еще совсем мелкая, кажется, что дерево полуодето. Дрожит наша Верба на ветру в прозрачной рубашонке, как девчонка после купанья. Тогда заметно очень ясно — есть там сгущения, комки. Можно взять палку, залезть на дерево — и издалека пошевелить такое вот кубло: оттуда высунутся твари разные. Весной соседи лезли на дерево и эти кубла вычищали. Расплетали, отрывали, отрезали — и сверху на землю сыпались гнилушки, ветки с бородавками, старые, от зимы оставшиеся листья… Мы все это сжигали на костре — и погань мерзкая лезла оттуда, корчилась и издыхала! Потом, с каких-то пор, соседи престали чистить дерево и убирать уродливые наросты.

Раньше все собирались вечерами под деревом: лампу на ветку повесят — и сидят, в домино играют — «забивают козла». Тут же и дети бегают — и за полночь теплыми вечерами жизнь во дворе продолжается. Ветви шевелятся, уютно и душевно под этой зеленой кипой, сверху звезды проглядывают…

А соседи в основном мужики крепкие, в силах — начальники. Представьте: НАЧАЛЬНИК ШАХТЫ. Там в шахте народу работает — тьма, тысячи человек. Под землей, где горючие газы, каждый миг все взорваться может! А ты распорядись всем хозяйством — и план гони, и перевыполнение давай. Потом уже странные начальники появились — странники переезжие, как калики перехожие. Вот они развалят всю работу, шахту испортят, до аварии доведут. Их и снимают. А куда девать? Как они начальники крупные, то по мелочам командовать не могут: вот их и переводят на другую шахту. А они и там все развалят. Так и переезжают с места на место — пока есть еще что развалить.

Когда кто-нибудь уезжал из нашего дома, гараж свой нашему отцу оставлял. Так у нас, хотя и не было машины, завелся один гараж, потом другой — и чуть было третий не появился, но тут уж отец отказался. Всего три гаража было в нашем дворе, серьезные, каменные — и чтобы они только нам принадлежали — это уж слишком… В гаражах стояли верстаки, велосипеды, были свалены журналы «Крокодил» и «Знание-сила» вместе со съестными припасами: кучи семечек подсолнечных, пирамиды арбузов и дынь, лук, заплетенный в косы. Мы заходили в гараж, осматривали закрома, выбирали себе арбузы и дыни на ужин.

А вот в том, что соседи весной на дерево лезли — никак не разберусь: правда ли? Может, я все это в «Веселых картинках» видел — как по дереву кот бродит и русалка на ветвях сидит… А перекинулось на соседей — будто это Валька Малышева, которую мой приятель назвал обидным словом б… — вместо русалки, и что там кот ученый. Стоп! Точно, был у нас во дворе ученый — он в техникуме преподавал, и фамилия у него была смешная… БАЗИЛЕВ! И сам на кота похож — с сухоньким личиком, тощий — он нам под деревом сказки рассказывал, книжку читал про хозяйку медной горы. Все сходится: я не придумал ничего, у нас во дворе было Лукоморье. И через сказку я вспомнил еще одну фамилию соседей в нашем дворе. Они еще кота держали — рыжего такого, бравого котяру Ваську. Потом его кто-то отравил. Да, фамилия — это неспроста, дается она нам не случайно. Такое слово, под которым кто-то живет, старается, высовывается. И что-то оно значит — и род, и дом это, и дерево — генеалогия. Набор, соединенье звуков звучит для кого-то остро и кровно, как клич и шифр. Впечатанная в мозг, прожужжавшая все уши предков фамилия окружает человека, вызывая любовь, смех, боязнь, неприязнь. Такая сказка ходит с каждым человеком. Особенное это слово — и надо его тихо повторить, прислушаться, попробовать на вкус: вот новый человек, а вот его фамилия… Была у нас во дворе тетка — та, что яблоки считала — Вдовина. Так она для оправдания своей фамилии мужа из дому выжила. Он к нам приходил, жаловался (отец наш тогда депутатом был). А какой тут депутат поможет, коли баба — дура? Потом она и дочь свою мужа лишила: выставила зятя. Он, бедный, ходил по двору и плакал. Но видно: так уж на роду написано — фамилия!

Еще фамилия: Нищенко. Под ней жил странный инженер — весь раздутый, важный, похожий на резинового мишку. Раньше он еще улыбался, со всеми вместе «козла» забивал, а как перессорились соседи — стал мрачным, хмурым: все ходил во дворе по дорожке и пыхтел сигаретой. Никого не замечал — словно на него свалились мировые проблемы, а он их решает, решает… Верно, насмотрелся телевизора. Говорили, что он — дурак. Но его не выгоняли с работы — для ревизии берегли. А то его выгонишь — и кто-то другой глупее всех окажется. Приезжает на шахту комиссия — и давай громить: такие растакие план не выполняете аварии у вас и шахтеры ругаются матом. А им отвечают: вот Михаил Иванович у нас во всем виноват — круглый дурак. Причина выявлена и комиссия добреет — что с него, дурака, возьмешь? Потом становится интересно — такой ли он дурак, как говорят… Вот ему дают задание попроще: позвонить туда и сюда и сказать то и се. А он и этого не смог выполнить — все к черту перепутал: не туда позвонил и не то сказал! По его вине в шахте уголь кончился… И тут все смеются, довольны — значит, и вправду дурак. Настоящий. Его за это и держат: он, хоть сам и угрюмый, всем настроение повышает — а это коллективу полезно. Однако же его дети не такие глупые. Конечно, еще не все потеряно: может, с возрастом проявится. С его дочкой мы во дворе играли. Помню, как-то поссорились — и она, недолго думая, схватила палку с гвоздями и начала меня по башке колошматить. Очень неприятно — я, как мог, руками закрывался: гвозди были ржавые и могло произойти заражение крови. А в школе вышла она отличницей с золотой медалью. Конечно, сочинение пришлось переписывать с учителем вместе: проверяющие в области не любят ошибок в сочинениях — видно, они там трясутся над своими медалями, жадные. Потом она поступила в Торговый Институт. Этим она сильно меня удивила во второй раз — после доски с гвоздями. Я думал почему-то, что она поступит в Институт Культуры Здоровья Красоты — а она бац! — и в Торговый! Тогда я еще не понимал, что это очень умно, то есть самый прямой путь в Здоровье Культуру Красоту. Без подвоха говорю! Теперь она домой изредка на черной «Волге» подкатывает, невзрачной черной «Волге» — конечно, не чета тем огромным рыбинам, которые паслись в соседских гаражах… И живет она в городе… — не поверите, как город называется! Город называется «Счастье»!
Возьмите карту и проверьте — есть такой городок на берегу моря. Только надо взять крупномасштабную карту — потому что городок маленький: на всех места там не хватает. Счастье — что-то прячется нищее в этом слове…

Кто там был еще, в этой фамилии: молчаливый папа, которого за дурака держали, дородная маман и бабушка, что сидела сиднем на летней кухне, расставив сухие коленки. Мерцала иногда из-под бровей белесым взглядом. Медленно поводила, как черепаха, головой: Баба-яга-костяная нога… Человека какие-то слова с детства держат страшными зажимами. Так бывает, что весь век идет борьба со словами-призраками, своей фамилией…

Живут, меняются в нашем дворе семьи-фамилии, как в калейдоскопе, трубке с дырочкой, что подарили мне на день рождения. Складываются разные узоры, кто-то переезжает, переставляются осколки — и каждый год — как поворот калейдоскопа. А вверху, над домом, над Вербой, над двором по кругу ходят звезды.

Боровский. Старый боров с пустым и тяжелым взглядом… Он решил, что ветка Вербы загораживает свет в его квартире. Дерево так стояло — словно руку к дому протягивало, и ветки, как пальчики, тянулись к нам. Они мне очень нравились — может быть, потому что росли с каждым годом, — как и мы, ребята с улицы Победа. А взрослые не росли — они сохли и белели. Как эта старушка костяная, как Боровский. Все более пустым становился его взгляд — и, странное дело, все тяжелел. Собрались соседи и сговорились руку у дерева отрезать. А нам было жаль ее — мы на нее качели привязывали, лазили по ней — она упруго пружинила, нас качала и баюкала. Отрезали.
Не потерпело дерево такого измывательства — начало сохнуть с тех пор, как вместо ветки осталась одна уродливая культя. И стало дерево ветки сухие в соседей бросать: расшевелит кроной воздух, вызовет ветер, листьями грозно зашелестит — словно уже и дождь идет. Так оно и дождь накличет: соседи бегают по двору, белье снимают, кухни закрывают — а Верба как затрещит, размахнется — и ветку сухую как кинет! Все врассыпную! Тут словно проклятие нашло на наш двор — все перессорились, переругались. Перестали соседи дерево расчесывать и убирать, и больше уже под ним не собирались. А мы целые дни проводили на дереве — устроили себе там насест, как птицы. По вечерам играли в водолазов: когда во дворе темнело, привязывались к ветке веревкой и спускались вниз. Но отходить далеко было нельзя — только на длину веревки. И то ненадолго — надо было опять потом лезть вверх на ветви, запасаться кислородом. Сумрачно внизу, и воздух вязкий, темный — как вода… Много попадается интересного на дне морском, словно в подводной Атлантиде: дорожки цементные, как развалины древних храмов, диковинные окаменелости, следы прежней цивилизации. Так на нас кто-то посмотрит через толщу лет, из будущего, нового мира.

Соседка на крыльце читала книжку: НОВЫЙ МИР — и цифры снизу.
Интересно — новый мир и какой-то номер.
Миры под номерами.
А-а-а — это год указан: тысяча девятьсот семидесятый! Почему же НОВЫЙ — раз уже полежал, то старым должен стать! Какая-то неправда в названии! Какой новый мир в тысячу девятьсот семидесятом? Интересно заглянуть в книжку…
Я дал соседке «Последний дюйм», а взамен этот НОВЫЙ МИР взял.
Ну и мура!
Потом еще долго плевался — куда сравнить с «Последним дюймом», а уж с «Последним из могикан"… Соседка сказала, что есть специальные журналы для писателей, чтобы их печатать. Я возмутился: если настоящие писатели, то пусть книги пишут — как про Незнайку или профессора Вагнера. А не можешь написать так же интересно — вываливайся: нечего бумагу марать! А то пишут скуку смертную, и слова все серые, сухие…

У нашей Вербы полствола засохло. Ее измордовали — отпилили эту половину, так что никакого вида не осталось: торчит голая культя среди двора. Тогда дерево с горя совсем засохло. Когда Вербу нашу обрезали под корень, смотреть на это место стало больно. А потом пустота эта бесстыжая повсюду распространилась — засохли и яблони и вишни. А соседи совсем обмельчали. Приехали новенькие — так они то коврик у нас из-под двери стащат, то стаканы из кухни унесут… Даже не верится. А так — ничего, неплохие люди: она учительницей работала, он — инженером. Видно, от безденежья свихнулись. Хорошо, что хотя бы писем на нас не пишут, — доносов и кляуз. А другие соседи начали писать: «В незаконном владении у них находятся два гаража, которые занимают большую часть двора и мешают развешивать белье». Десять лет не мешали им гаражи — а тут, видно, выросли — и зашалили, проказники: гоняются по двору за соседями — и мешают, мешают развешивать белье. Соседи написали на нас письмо. А кто подписал? Боровский, Нищенко, Андруссчиха, — почти все подписали. Получилась некрасивая история — гаражи ломами раскидали, по камню разнесли. Так двор наш превратился в проходной. Со всех сторон в нем засквозили дыры. Под окнами прохожие нужду справляют, в подъезде бутылки распивают — не осталось живого места во дворе.

С тех пор, как я уехал из дома, прошло лет двадцать.
Как двор наш разрушался, я узнавал из писем. Краткие визиты домой — как моментальные снимки: вот дерево с отрубленной рукой, вот от него осталась одна культяпка, вот развалины гаражей… Потом пропали остатки забора — и пространство двора бесстыдно заголилось — как в морге, где студенты-медики разглядывают куски тела, что когда-то двигалось, дышало. Двор умер. Мертвое, пустое пространство окружает дом. Я жил в общежитии, где делил комнату с четырьмя такими же чудаками, собравшимися в столицу, чтобы решать задачи по математике. Мы жили весело и жадно, нас окружали лекции, контрольные, зачеты… Когда я узнал о смерти нашего двора — жутко стало. Значит, мне некуда возвращаться — и то, что я лелеял в памяти, что любил: дерево, заборы, гаражи, сараи — все пропало. Мне кажется, я помню каждую загогулинку забора, шелушистые шиферные крыши гаражей, шершавые неструганые горбыли сараев… Тогда я поклялся, что напишу об этом.
Что точно-точно вспомню все — и как убирали дерево, как дружили соседи, как забивали своего «козла» длинными вечерами под Вербой во дворе. И вкус весенней капли на ветке, и запах почки…
Расскажу все как было — и про кубла эти, в которых погань.
Двор наш не простой — в нем русалка и кот ученый. Конечно, я тогда не верил в сказки: мы зубрили историю Партии и изучали научный атеизм. Потом я забыл о клятве, о дворе своем — все недосуг: диплом, жена, работа… Но вот я посмотрел на мир глазами своего сына: на этот новый мир вокруг, сравнил с тем, что я сам видел в детстве — и стало страшно. Я опять вспомнил Вербу нашу, вспомнил соседей — смешных, злых, добрых, чванливых и блаженных… И вновь увидел наяву: соседи прихорашивают Вербу. Она стоит, как девчонка, овеянная косичками тонких веток, — готовится вступить в весну. Верба — по латыни значит «слово».
В начале была Верба…